И. Бродский: Стихотворения, Краткая биография.

Полнее других издан И. Бродский, хотя произведения, вошедшие в его поэтические сборники («Осенний крик ястреба. Стихи 1962 – 1984 годов», 1990; «Назидание», 1990; «Часть речи», 1990), также не охватывают всего, написанного художником. Между тем на родине к его творчеству никогда не угасал, несмотря на то, что И. Бродского не печатали. Однако до настоящего времени господствовал скорее миф о И. Бродском – полузагадочной фигуре на литературном небосклоне, первом среди современных русских поэтов, которого, тем не менее, мало кто из соотечественников читал. Нане всё отчётливее проступают реальные черты реальной личности, выявляются характерные особенности творческого облика поэта.

И. Бродский – представитель интеллектуально-философской поэзии ХХ столетия, преломивший в своём творчестве трагедийное мироощущение духовно свободной личности в эпоху «тотального, массового подхода к решению проблем человеческого существования». Он продолжил в русской литературе традицию, с одной стороны, «поэзии мысли», и прежде всего – обращённой к внутреннему миру человека поэзии Е. Баратынского, с другой – «поэзии чувства», и прежде всего – поэзии безмерной в своих духовных устремлениях М. Цветаевой. Это не значит, что И. Бродский учился только у них. В беседе с Т. Венцловой на вопрос, какие традиции русской поэзии он ценит и какие считает вредными, художник ответил:

« - Я вообще ценю все традиции русской поэзии.

 - Решительно все?

- Решительно все.

- Включая Игоря Северянина?

- И Игоря Северянина, и даже верноподданнические стихи Тютчева …

- Крученых?

- Крученых не очень. Но дело в том, что всё это компоненты, которые создают некую общую картину. Например, от футуристов мне ничего не надо. Хотя я думаю, что у Маяковского я научился колоссальному количеству вещей. То же самое отчасти, хотя в меньшей степени, у Хлебникова».

Вместе с тем своим корням творчество И. Бродского уходит не только в российскую, но и в англо-американскую и польскую традиции интеллектуально-философской поэзии. Этому способствовали знание поэтом английского и польского языков, его переводческая работа уже в первые годы литературной деятельности. Симпатии художника достаточно определенны. Если говорить об английской поэзии, то ему близка традиция философского метафизического (Р. Фрост) и экзистенциального (Т. С. Элиот) размышления и окрашивающего его философского иронизирования (Д. Донн, У. Оден). Д. Донну и Т. С. Элиоту поэт посвятил стихотворения «Большая элегия Джону Донну» (1963) и «Стихи на смерть Т. С. Элиота» (1965), У. Одену – эссе.  У своих российских предшественников И. Бродского наиболее интересовало воссоздание жизни души, у англо-американцев «он учился «сдержанности» в выражении поэтических чувств, «универсальному значению и тревожной примеси абсурда». Что касается польской литературы, И. Бродский заявляет: «Норвида считаю наилучшим поэтом ХlХ столетия – из всех мне известных, на любом наречии. Лучше Бодлера, лучше Вордсворта, лучше Гёте. Для меня, во всяком случае. Мне он больше других у нас Цветаеву напоминает…»

Невозможно обойти также пристрастие И. Бродского к античности как к зерну, из которого выросла позднейшая европейская и американская культура, эталону в восприятии и философско-эстетическом отражении жизни. Эллинско-римскую культурную традицию поэт ценит даже выше христианской, ибо считает, что выраженное в ней мироощущение «более достоверно, более убедительно, нежели мироощущение, навязанное нам впоследствии культурной традицией христианства…». И. Бродскому дороги присущие античному искусству универсализм и политеизм (как синоним плюрализма), доверие к человеку как инструменту познания, здравый смысл, тонкое понимание человеческой природы, гармоническая ясность. Одно из самых блестящих произведений художника, преломляющих традицию античной поэзии, - «Письма римскому другу (Из Марциала)» (1972).

Скрещивание традиций античной и христианской (русской, английской, американской, польской) поэзии – классической (Овидий, Катулл, Марциал, А. Пушкин, Е. Баратынский, П. Вяземский и др.) и модернистской (О. Мандельштам, М. Цветаева, В. Маяковский, Т. С. Элиот, У. Оден и др.), - обогащённое собственными творческими открытиями, позволило И. Бродскому дать новое качество русской поэзии ХХ века, создать прецедент русской экзистенциальной поэзии. Всё более заметная с годами тенденция к модернизации поэтической речи парадоксальным образом соединилась в произведениях художника с «нормальным классицизмом», (это выражение Бродского из стихотворения «Одной поэтессе») выявляя мироощущение критически мыслящей личности в условиях глобальной деформации жизни.

Для И. Бродского принципиально важно не слияние со своей эпохой, а противостояние ей, поскольку принять господствующее в ней насилие, обезличивание человека, духовную нищету он не может. Важнейшее качество его личности – нонконформизм.

Обладая блестящими способностями и немалым честолюбием, И. Бродский тем не менее уже в юности отвергает любой из возможных вариантов карьеры. Ни один из них не имеет в его глазах никакой ценности, напротив – отождествляется с закрепощением личности жёсткой системой официальных отношений и государственных требований. Поэт предпочитает образ жизни маргинала (от лат. Margo, marginis – край), пребывающего «на обочине», в стороне от дороги, ведущей к успеху (в его общепринятом понимании), но сохраняющего независимость, свободу действий. «Окончив семилетку, он работал на заводе, потом кочегаром в котельной (в отличие от нынешних времён это была настоящая кочегарская работа), санитаром в морге, коллектором в геологических экспедициях» - писал Я. Гордин «Дело Бродского», 1989 г. Это нередко удивляло, раздражало, воспринималось как вызов или юродствование: «Ну что ваш Бродский дурака валяет – работает каким-то истопником…» Или: «Бродскому взяться бы за ум…» - писал Я. Гордин.

Думается, самому И. Бродскому было безразлично, где зарабатывать на жизнь, при одном условии: работа не должна была быть связана с возможностью идеологического насилия над его душой. Отдавая в наём руки, он охранял от каких-либо посягательств свой внутренний мир. Аналогичный подход определял отношение И. Бродского к учёбе. Окончанию школы, где пышно процветали ложь, догматизм, казенщина, он предпочитает самообразование, наиболее интенсивно изучает литературу, философию, иностранные языки. Основательность полученных знаний позволила И. Бродскому впоследствии заняться преподаванием литературы в различных университетах США, написать множеств литературно-критических эссе, переводить с польского и английского. книга эссе И. Бродского «Less than One» в 1986 г. была удостоена в США премии как лучшая литературно-критическая книга года.

В юности же И. Бродского, по свидетельству Т. Никольской, изгоняли из студенческих залов Публичной библиотеки в Ленинграде с чужим читательским билетом. «Будущий профессор не ухитрился в своё время побывать в студентах. Приходилось образовываться самостоятельно и нелегально» - писал В. Уфлянд «Белый петербургский вечер 25 мая», 1990. Перефразируя А. Битова, И. Бродский образовывал, то есть создавал, лепил, творил самого себя, а не просто овладевал знаниями. Опора на самого себя – свой ум, волю, энергию, талант – такова принципиальная жизненная позиция, избранная поэтом уже в юности. Её порождало прежде всего чувство несовместимости с окружающей средой, по отношению к которой И. Бродский чувствует себя «чужим». Поэт не признаёт над собой власти законов и представлений, порабощающих человека. В отличие от большинства шестидесятников, в течение десятилетий в несколько этапов преодолевавших свои иллюзии, молодой И. Бродский сразу же и целиком отвергает тоталитаризм как систему, враждебную культуре и человеку, живёт так, как будто не принимает её во внимание. «Бешено отстаивая собственную независимость, он отстаивал независимость человека вообще», право личности и на индивидуальность.    

Попытка быть свободным в несвободном обществе среди людей, привыкших к тоталитарной узде, не могла не вызвать настороженно-враждебного отношения, которое нарастает по мере того, как И. Бродский становится всё более заметной фигурой в кругах ценителей поэзии. Его не только не издают, но подвергают преследованиям (два ареста, судебное глумление 1964 года, ссылка, угрозы, побудившие в конце 1972 года уехать из СССР). До физической расправы не дошло, но художник постоянно жил в условиях психологического террора.

Политическая тематика не занимала в творчестве И. Бродского большого места, однако недоброжелателей пугал сам дух его поэзии.

Творчество художника носило скорее «метафизический» характер, было обращено к вечному. Однако трактовка вечных тем резко отличалась от общепринятой в литературе социалистического реализма. В поэзии молодого И. Бродского прорвалась «тема экзистенциального отчаяния,  захватывающая попутно темы расставаний, разлук и потерь, оформляясь в элегический жанр, смешиваясь с темой абсурдности жизни и смотрящей изо всех щелей смерти» - писал Ерофеев. В ней доминировало трагиироническое, а не оптимистическое начало.

Контуры мира в поэзии И. Бродского странны, неопределённы, предполагают наличие некоей трансцедентальной реальности, смутно угадываемой художником. Категория пространства определяется у него такими координатами, как «земля» («остров»), «космос» («Океан»), «Рай, «Ад», «пустота», а также непостижимо-загадочным понятием «там» - влекущим к себе запредельным измерением, воплощающим авторский идеал прекрасной, совершенной, бессмертной жизни. Это измерение (обозначенное также понятиями «та страна», «звезда») И. Бродский представляет неотчётливо, как бы мистическим сверхусилием, но именно «туда» как на свою истинную родину рвётся душа поэта. Если вспомнить слова И. Бродского, что литературное посвящение одновременно является автопортретом его создателя, то описание надмирного полёта души Д. Донна в «Большой элегии Джону Донну» (1963) одновременно отражает и запредельный полёт души самого художника. Представление о нём могут дать строки:

Ты птицей был и видел свой народ

Повсюду, весь, взлетал над скатом крыши.

Ты видел все моря, весь дальний край.

И Ад ты зрел – в себе, а после – в яви.

Ты видел также явно светлый Рай

В печальнейшей – из всех страстей – оправе.

Ты видел: жизнь, она как остров твой.

И с Океаном этим ты встречался:

Со всех сторон лишь тьма, лишь тьма и вой.

Ты Бога облетел и вспять помчался.

Изображение беспредельной Вселенной в стихотворении – «материализованная» проекция внутреннего мира поэта, отражающая его масштабы, «географию», иерархию ценностей. Высшая цель устремлений души Д. Донна (и в соответствии со спецификой посвящения – самого И. Бродского) – мир столь прекрасный, что всё остальное в сравнении с ним тускло, безрадостно, беспросветно, ничтожно. Передать его красоту человеческими словами невозможно, и он характеризуется по принципу многократно преувеличенного отрицания тех качеств, которыми обладает земной мир и даже умаления величия Господа Бога:

Оттуда все как сон больной в истоме.

Господь оттуда – только свет в окне

Туманной ночью в самом дальнем доме.

Конкретные приметы запредельного идеального мира скупы, немногочисленны. Главный его признак – свет:

Здесь так светло <…>.

«Свет есть энергия, это источник существования и жизни» - писал Мидель Н. согласно иудейской религиозной традиции, Бог есть Свет Бесконечный, эманация которого в «ослабленной» форме «воплощена» или заключена в конечные объекты, в том числе в человеческие души. Но высший мир, изображённый И. Бродским, превосходит и творение Господа: здесь добро уже отделено от зла, свет победил тьму, тогда как на Земле противоборству добра и зла не видно конца, в космическом Океане «со всех сторон лишь тьма, лишь тьма и вой». Этот мир прекраснее Рая, ибо у Рая, по И. Бродскому, есть недостаток:

Это одна из таких планет,

Где перспективы нет.

А высший мир И. Бродского не имеет предела в совершенствовании душ. Он сродни «тому свету» М. Цветаевой, где продолжается жизнь получивших бессмертие поэтов.

Если обратиться к стихотворению И. Бродского «Сонет» (1962), то видно, что его герой-поэт живёт одновременно как бы в двух мирах: реальном и идеальном. Реальный мир – это мир тюрьмы, идеальный – сладостно-возвышенной грёзы, куда уносится душа поэта, так что окружающая действительность почти не замечается:

А я опять задумчиво бреду

С допроса на допрос по коридору

В ту дальнюю страну, где больше нет

Ни января, ни февраля, ни марта.

Поразительна эта задумчивая отрешённость и сосредоточенность на своём в самом, казалось бы, неподходящем для этого месте, в решающей для судьбы момент. В «Сонете» создан образ человека явно «не от мира сего», владеющего тайной «иной» жизни.

Рождённый в сознании художника идеальный мир столь для него реален, а потребность в его существовании (как противовесе грешному, несовершенному земному миру) столь сильна, что в какой-то момент он начинает восприниматься И. Бродским как объективная данность. Себя же поэт осознавать как своего рода медиума, улавливающего сигналы-послания, идущие из беспредельной дали. Художник вовсе не считает себя их идеальным «ретранслятором». Именно так следует понимать признание вовсе не склонного к самоуничтожению 24-летнего поэта:

Я глуховат. Я, Боже, слеповат.

Речь идёт, конечно, о неабсолютном слухе, о неабсолютной зоркости в восприятии высшей истины. Однако сам факт избранничества запредельным миром в качестве связуещего звена между землёй и небом побуждает И. Бродского относиться к своему творчеству как к порученной ему подвижнической миссии.

Самоощущение И. Бродского поразительно напоминает мироощущение вестника, каким он показан в книге Д. Андреева «Роза Мира». «Вестник – это тот, кто, будучи вдохновляемым даймоном, даёт людям почувствовать сквозь образы искусства в широком смысле этого слова высшую правду и свет, льющиеся из миров иных».

Но что породило подобное мироощущение? Как стала возможна та предельная степень «материализации» собственного идеала, при которой он обретает для И. Бродского все качества второй – высшей – реальности? Полной ясности тут нет, но, несомненно, свою роль сыграл всё более последовательно осуществлявшийся с начала 60-х годов уход поэта от повседневной жизни с её «охотой за ведьмами», унифицированностью, господством посредственности – в самого себя, свой внутренний мир, превращение им самого себя в замкнутую самодостаточную систему. «Отчуждение было для молодого Бродского единственным доступным, единственным осуществимым вариантом свободы», средством самосохранения, средством выживания. Оно достигалось путём отстранения как от мучительных явлений действительности, так и от самого себя – растравляющих душу мыслей и чувств. «Я думаю, у всех есть такая склонность, - сказал И. Бродский в беседе с А. Айзпуриете. – Разумеется, по тем временам это было, что называется, self-defance, само-защита, когда вас хватают, ведут в камеру и т.д., вы отключаетесь от самого себя. И этот принцип само-отстранения чрезвычайно опасная вещь, потому что очень быстро переходит в состояние инстинкта <…> Вы не взвизгиваете. Когда вам бо-бо, но и не улыбаетесь, и не радуетесь, когда полная малина наступает» - Беседа Аманды Айзпуриете с Иосифом Бродским, 1990.

Принцип отстранения и самоотстранения, ещё слабозаметный в ранних произведениях И. Бродского, постепенно становится ведущим в творчестве поэта. Он предопределяет особенности взгляда художника на мир, ракурс его изображения. Во-первых, И. Бродский смотрит на землю, людей, и себя в том числе, как бы со стороны – из бесконечности, с недосягаемой высоты, из запредельного мира («звёзды»). Например, в «Двадцати сонетах к Марии Стюарт» (1974) художник пишет:

Так страницу мараешь

Ради мелкого чуда.

Так при этом взираешь

На себя ниоткуда.

Вместе с постигаемым объектом отодвигаются на большое расстояние, удаляются от писателя и тем самым смягчаются мучительные переживания, которые способен породить объект.

Во-вторых, И. Бродский воспринимает настоящее как бы из будущего, с точки зрения вечности. Так, стихотворение «Я памятник воздвиг себе иной!» написано в 1962 году, в сущности, начинающим поэтом, между тем оно подводит итог всей его творческой деятельности. Взгляд на жизнь с точки зрения вечности увеличивает дистанцию между автором и предметом изображения, смягчает переживание нестерпимых для художника явлений действительности.   

Это двойное отстранение помогает И. Бродскому выдержать страшное давление времени, сохранить своё «я», свою духовную свободу. Но оно же порождает одиночество обрывающего связи с внешним миром поэта, лишает его естественных человеческих радостей, несёт с собой холод, усиливает отчаяние. Предпочтительнее всё же для художника оказываются «преимущества» отстранения, вернее, у него нет иного выбора.   

Наиболее отчётливо отражают эту тенденцию произведения эпистолярного жанра, стихотворения, написанные в форме исповеди или обращения к близкому человеку, перерастающие в интеллектуально-философские размышления о жизни, своей эпохе («Сумев отгородиться от людей», «Речь о пролитом молоке», «Строфы», «Конец прекрасной эпохи» и др.).

Ближе всего в них И. Бродский – исповедальной верой повествования, переплетением бытовых деталей с «высокими материями», интеллектуальной насыщенностью стиха, непоказным страданием – Е. Баратынскому, хотя более желчен, ироничен. Разговорная интонация довлеет у И. Бродского над метрической структурой стиха. В ней различимы устоявшийся скепсис, усталая, сдержанная ирония, тоска, глухая, привычная боль. Свою душевную муку художник, однако, прячет, и там, где надо бы криком кричать, - горд, презрителен, олимпийски бесстрастен, как много перенесший, умудренный жизнью, ничему не удивляющийся человек, всему знающий цену.

Поэт ощущает себя пребывающим в пустыне, изображён отдельным от окружающего мира стенами своей комнаты, превращающейся для него в островок свободы. Частную жизнь И. Бродский ставит выше общественной, потому что только она в условиях государственного диктата даёт возможность быть независимым, сохранить чувство человеческого достоинства, не подвергнуться обезличиванию.

И. Бродский всегда на стороне индивида, на стороне духа, на стороне культуры. Основной задачей прогресса он считает духовно-нравственное совершенствование свободной личности, решительно отвергает всё, что этому препятствует. Но И. Бродский редко обращается к прямым обличиям. Он предпочитает ироническое философствование, даже «паясничанье», отражающее отношение поэта к самому «качеству жизни» тоталитарного государства: её унифицированности, закрепощенности, убожеству, абсурдности, в конечном счёте – бессмысленности. У иронии И. Бродского трагический подтекст, ибо для высокоодухотворённой личности жизнь-абсурд – пытка, источник непрекращающихся нравственных страданий. Трагиироническое начало в восприятии современности роднит художника с У. Оденом (которого И. Бродский в Нобелевской лекции называет в числе своих учителей) и Т. Стоппардом (пьесу которого «Розенкранц и Гильденстерн мертвы» он перевёл), вносит в русскую поэзию 60-х годов новую струю. И. Бродский акцентирует «второсортность» державы, «второсортность» эпохи, в которую живёт, исповедует «бегство» от аномальной, изуродованной действительности, духовный прорыв в «иной» мир.

Даже «циничные», «кощунственные» высказывания и описания художника – порождение трезвого взгляда на вещи, отсутствие боязни называть их своими именами. Такова, например, реакция поэта на изменение общественно-политической ситуации в результате удушения «оттепели» («Конец прекрасной эпохи», 1969):

Жизнь в эпоху свершений, имея возвышенный нрав,

К сожалению, трудно. Красавице платье задрав,

Видишь то, что искал, а не новые дивные дивы.

И не то чтобы здесь Лобачевского твёрдо блюдут,

Но раздвинуты мир должен где-то сужаться, и тут –

Тут конец перспективы.

К моменту наступления стагнации меняется сам стих И. Бродского: из него исчезают символико-романтические образы, мотив движения, он «прозаизируется», «тяжелеет», становится более мрачным. «Граница между ранним и зрелым Бродским приходится на 1965 – 1968 годы. Поэтический мир Бродского как бы застывает; начинают преобладать темы конца, тупика, пустоты, немоты, одиночества, бессмысленности всякой деятельности» - писал Лотман М. можно сказать, что произведения художника этих лет дают образно-поэтический эквивалент наступившего в обществе застоя.

Особенно большую роль в творчестве И. Бродского начинает играть тема смерти. Дело не только в закономерном внимании поэта к одной из вечных тем мировой философии и литературы. Сосредоточенность на этой теме – тоже своеобразная форма отстранения от безысходности, мертвенности, ирреальности жизни, ибо в сравнении со смертью – общечеловеческой трагедией – меркнут все другие беды и несчастья. Больший ужас:

Нас других не будет! Ни

Здесь, ни там, где все равны, -

Перекрывает, поглощает меньший. Так, перенести разрыв с любимой женщиной поэту даёт силы горькое сознание, что рано или поздно все обречены на вечную разлуку с теми, кто был им дорог. В цикле «Строфы» (1968) читаем:

На прощанье – ни звука.

Граммофон за стеной.

В этом мире разлука –

Лишь прообраз иной.

Когда в другом стихотворении И. Бродский пишет:

<…> и я рад, что на свете есть расстояния

Более

Немыслимые, чем между тобой и мною, -

То, конечно, имеет в виду абсолютно непреодолимое «расстояние» между живым и мёртвым. Пережить расставание с родиной поэту помогает мысль о том, что предстоит ещё более страшное расставание – с жизнью.

Смерть для И. Бродского – водораздел между жизнью и небытием – «пустотой». Эта последняя категория характеризуется посредством соотнесения с адом, причём оказывается, что ужас «пустоты» превосходит ужас ада.

Наверно, после смерти – пустота.

И вероятнее, и хуже Ада.

<…>

Идёт четверг. Я верю в пустоту.

В ней, как в Аду, но более хреново, -

Пишет И. Бродский в стихотворении «Похороны Бобо» (1972). В «пустоте» нет ничего, даже адских мук. Это господство тьмы, полного, абсолютного уничтожения того, что было человеком. В представлении И. Бродского жизнь, завершающаяся «пустотой», - бессмысленна, напрасна. В загробном мире массовый человек хотел бы обрести аналог своего земного существования, но обретает абсолютное небытие. Иной итог демонстрирует смерть личности, создавшей нетленные духовные ценности. Этот итог – посмертное бытие, бессмертие. Поэтический цикл И. Бродского «Стихи на смерть Т. С. Элиота» (1965) – не столько реквием, сколько апофеоз выдающегося англо-американского поэта. Смерть певца изображается здесь как его «уход к другим» - бессмертным, в вечность. Душа поэта, воплотившаяся в стихи, избегает тленья, небытия. Всё, что увековечено Элиотом, невозможно вычесть из жизни, как и его самого, - убеждён И. Бродский.

«Оплакивая потерю (любимого существа, национального героя, друга или властителя душ), автор зачастую оплакивает – прямым, косвенным, иногда бессознательным образом – самого себя…» - утверждает художник. Оплакивание Элиота напоминает И. Бродскому о собственном конце, побуждает ещё при жизни как бы примерить смерть на себя и одновременно рождает понимание возможности преодоления посмертного небытия: «ничто» побеждается вечным. Отсюда – не только трагический стоицизм И. Бродского в переживании жизни с её неотвратимым финалом, но и «проверка» всего, что он делает, вечностью. Будущее, верит поэт, вберёт в себя все истинные ценности, созданные в настоящем, дарует их создателям бессмертие.

«Вечная жизнь» И. Бродского не равнозначна «вечной жизни» христианской религии. Она достигается непрерывным духовным восхождением к абсолютному и адекватным самовыражением в слове. Не заметно, чтобы поэта прельщал Рай. Напротив, И. Бродский характеризует его как «место бессилья», «тупик», ибо в Раю отсутствует развитие, движение. Трудно приложить к представлению о Рае и такие понятия, как творческая одержимость, вечная неудовлетворённость собой, подвижничество, без чего И. Бродский не мыслит своей жизни. «О нём можно сказать то, что он сказал о Цветаевой, с не меньшим основанием: это поэт, у которого нет Рая» - писал Найман. Да и бог как один из адресатов в творчестве И. Бродского – скорее дань литературной традиции, поэтический символ.

Из строк «Большой элегии Джону Донну»:

Господь оттуда – только свет в окне

Пустынной ночью в самом дальнем доме, -

Видно, что автор предполагает наличие Абсолюта, превосходящего тот, который, согласно традиционным верованиям, связывается с именем Бога. Именно потому И. Бродскому так понятен вопрос М. Цветаевой из стихотворения «Новогоднее»:

Не один ведь Бог? Над ним другой ведь

Бог?

То, что для остальных – высший предел, конечная инстанция, для обоих поэтов – ступень в движении к новой высоте. И. Бродский поясняет, что «речь идёт не об атеизме или религиозных исканиях», а о «поэтической версии вечной жизни, имеющей больше общего с космогонией, нежели со стандартной теологией». Концепция «вечной жизни» И. Бродского близка цветаевской. Это – непрекращающееся и после смерти духовное бытие в «залетейской державе», характеризующееся неостановимым движением ввысь. Пространственные координаты бесконечности используются для обозначения вектора духовных устремлений, временные акцентируют принадлежность поэта к будущему – к вечности.      

Как и для М. Цветаевой, для И. Бродского понятия «жизнь» и «смерть» оказываются лишёнными того смысла, который вкладывают в них другие, становятся сугубо условными обозначениями различных форм бессмертного бытия.

********
********

Подпишитесь на нашу рассылку!

Комментарии

Вы должны войти, чтобы оставить комментарий.

Похожие статьи
17 сентября 2021 09:55 - Сафийа Наильевна Абдуллова
8 сентября 2021 10:36 - Хмарин Николай Ильич
29 августа 2021 18:25 - Екатерина
Автор

Полезные советы на все случаи жизни. Листай журнал, подписывайся и пополняй копилку знаний. Блокнот советов на ЛиРу - https://www.liveinternet.ru/users/sovet7ya/profile, по рубрикам